Лабиринты сознания

ПЕРЕЗАГРУЗКА. ПОВЕСТВОВАНИЕ В ЭПИЗОДАХ С РАССУЖДЕНИЯМИ.

ЛАСЛО ЗУРЛА.
Главное в Пути — сам Путь.
Лао Цзы.

Отец жены умирал долго и мучительно. Месяцы утомительного ухода, капельницы, уколы, приезды скорой и…  трагический заключительный аккорд — Смерть.

Расставался с жизнью он тихо. Вощеные губы, не могущие уже издать ничего членораздельного, медленно застывали в странной улыбке, открывая черную зияющую пустоту. Бессмысленный серый взгляд, примагниченный к потолку,  декларировал полное отсутствие интереса к окружающему миру. Коварная болезнь, мастерски поработав над некогда жизнерадостным толстяком, потирала руки. Она была готова к последнему акту очередной человеческой драмы: отдать свое губительное творение — жалкое тело восьмидесятилетнего мальчика-подростка истинному Хозяину —  Смерти.

И Смерть осталась довольна. Она вошла на сцену незаметно. Ее не занимали зрители. Не интересовали декорации. Этот краткий миг принадлежал ее герою. Герой же принадлежал теперь только Ей.

Еще один конец бесконечной череды личных историй. Завораживающий танец Шивы. Торжественный уход. Пустая сцена. Финал…

Финалу предшествовала долгая сумбурная жизнь. Трудное детство и юность, вступление в партию,  Высшая партийная школа, семнадцатилетнее «царствование» в колхозе-миллионере, обеспечившее безбедную оставшуюся жизнь. Тесть всегда был последовательным материалистом, что не мешало ему казаться религиозным человеком.  Настольная громадная Библия, замусоленая, с вечно выпадавшими листами, вовсе не свидетельствовала о его больших познаниях в евангельских истинах, служа, скорее, источником полной сумятицы в голове, настроенной на чисто земные радости.

Он наслаждался жизнью просто и незатейливо, как наслаждаются животные и дети. Любил женщин, машины и, конечно, деньги. Что для него была жизнь? Для него и для миллиардов потомков Адама, посетивших этот  мир? Завершил ли он последний миг земного существования словами Проповедника: «Все — суета сует»?

В молодости, работая учителем в сепьской школе, я каждый день проходил мимо небольшого опрятного кладбища. Верх широких ворот украшала любопытная надпись-предупреждение:»Какие вы есть и мы были»! Краткий простой итог бесконечного человеческого водоворота. Любопытный факт: во всем многообразии умственных построений и доктрин есть только два абсолютно правильных утверждения, принимаемых всеми, — я живу (существую) и — я (когда-нибудь) умру. Вот эти два факта и определяют все наше бытие.

Но большинство, выжимая все соки из первого, стараются не замечать второго. Одним словом, живут так, будто вовсе не собираются умереть. Я, Ласло Зурла, шесть раз приближавшийся к Ее Величеству, познавший весь ужас соприкосновения с Нею, хочу поведать Тебе, Мой Читатель, о единственном, что есть у меня, — о своей истории жизни. О том единственном, что унесу с собой когда-нибудь в Мир Иной.

Не пугайся, прошу Тебя, таким мрачным началом. Это всего лишь история жизни. Как во всякой жизни, в ней есть разноцветная мозаика побед, поражений, размышлений, головокружительных падений. Рассказ мой не будет нравоучительным, но честным, беспристрастным отображением того, что пережил автор. Несмотря на такое философское начало, само повествование не будет лишено юмора — надежного разрушителя человеческой  глупости. Итак. Моя личная история.

РОКСАНА

-1-

Летняя сессия 1985 года начиналась обычно и деловито. Я трясся в разбитом Икарусе с продавленными креслами и вечным сквозняком от грязных окон. Стоял на одной ноге среди таких же студентов-заочников, бабушек, спешащих на базары, и мужиков, распространяющих по всему салону тошнотворный перегар, смешанный с угарным газом — неистребимым спутником «социалистического» транспорта. Позади остались родной Кенигсдорф, сжатый с обеих сторон позеленевшими горами, жена с дочуркой и всегда опекавшие меня родители.

Впереди ждал уютный провинциальный Ужгород, успевший сбросить восточное платье японской вишни. День обещал неизбежные хлопоты, связанные с поиском жилья, «долгоиграющими» лекциями в жарких кабинетах и сдачей контрольных работ. Я успешно завершал второй год обучения на филфаке университета. Учился легко, сдавая экзамены с «бодуна», так как возлияния, посвященные началу сессии, с превеликим трудом обрывались только ее окончанием.

Обычно это происходило так. Утром, с гудящей головой, я узнавал у женского большинства группы: по какому предмету предстояла сдача. Потом с неохотой брал билеты для ознакомления. Тупо смотрел на хитро завороченные предложения, щедро удобренные специальной терминологией, понимая, что эта процедура напоминает клистир для безнадежного больного.

Решительно отбрасывая листки с билетами, желая быстрее покончить со всем (читатель наверняка помнит о моей страждущей голове), я стремительно прорывался в первую пятерку, дабы с ходу, штурмом взять крепость науки. Телом прокатывалась легкая пьянящая дрожь.

Было ли это переживанием? Скорее нет. Это чувство было сродни нервному напряжению перед боем, когда сам воздух дурманит и кажется — все ни по чем. Когда — пан или пропал, победа или рваное тело на щите. И  ты уже в кабинете. Отступать некуда. А тебя охватывает новое чувство. Чувство леденящего покоя. В голове — звонкая стальная ясность. Освобожденный  ум  решительно набирает обороты и ты превращаешься в холодную боевую машину, бесстрастно и неуклонно стремящуюся выдать результат.

Память, удивительно трезвая, вытаскивает из всех закоулков все, что можно просеять, переварить и употребить. Уши-локаторы четко улавливают каждое слово экзаменующихся: всякая информация по предмету теперь — на вес золота. Рука умело чертит план предстоящего сражения… И вот поет труба! Бьют барабаны.! Твой шаг к столу уверен, твое лицо — сияющий лик Будды. Бравые уста с энтузиазмом отчеканивают вопрос билета. Ты бесстрашно наступаешь, с ходу бросая вперед все, что у тебя есть: бесценный опыт предыдущих экзаменов в школе, педучилище и в армии, тысячи книг, прочитанных тобою, язык, «подвешенный» комсомолом.

Это твой час. Ты без жалости ломаешь своего «врага», милого старичка в очках, загоняя его в темы-низины, где у тебя засадные полки. Ты видишь, как он проникается симпатией к тебе. Его заслоны пробивают не твои знания. Он старый боец и знает свой маневр. Его покоряет живость твоего ума, твоя раскованность. Он захвачен-пленен молодецкой удалью, щедро изливающейся на него.

Бой окончен. Над крепостью трепещут белые флаги. Поверженный «враг» подписывает капитуляцию-зачетку. Триумфальный выход. Мгновенное возвращение пьянящей дрожи в членах. Напряжение, требующее срочного выброса. Взрыв-прыжок с гордо поднятой зачетной книжкой. Удивленные, непонимающие лица сокурсниц, неделю не досыпавших над «талмудами».

А ведь половина из них проваливала экзамен, потом бесконечно пересдавала, все больше погружаясь в страх, наживая новые и новые комплексы. Тогда я не имел ни малейшего понятия о Зеланде. Да и сам Зеланд тоже….  (Продолжение следует)

На утомленный  первым летним  днем город  тихо опускался вечер.Теплый, дрожащий воздух над Ужем  одурял ароматом, присущим только этой поре. Солнце уже скрылось, хотя до темноты было еще далеко. Нас было четверо студентов-заочников, на пешеходном мосту решавших животрепещущий вопрос. Где отметить начало сессии? Вопрос  был явно  риторическим.Кабаков в Ужгороде всегда хватало. Посему разговор был предельно кратким. Уже через несколько минут нас проглотил ближайший ресторан.

Физиономии моих друзей, выплывавшие из фантастических колец дыма, выражали благодушное признание действительности. Они попали в свою стихию. Вечер им сулил все приятности, связанные с алкоголем: жаркие споры о славном будущем нашей Родины, студенческие «байки», скабрезные анекдоты и, наконец, самое главное  - положение в Боливии, с которым  надо было срочно что-то делать, делать незамедлительно и именно сейчас. На десерт предстояло долгое возвращение в общагу, связанное с различного рода препятствиями, что не всегда обещало благополучный исход. Одним словом, мои приятели были самыми-самыми заочниками. Впрочем, как и я…

…Чудное это было племя- заочники 80-ых. Самый лучший строй  на земле, лихо строгавший  »строителей коммунизма», передовиков производства и руководителей, мудро ведущих страну в «светлое» никуда, дряхлеющей рукой  слепил и  сие дивное творение. Странный гибрид интеллектуалов-пьяниц, умело тративших свой огромный потенциал на важное дело — прожигание жизни. Романтиков-пофигистов,  веривших в свое высшее предназначение, однако со смутным представлением, куда его засунуть. Неудовлетворенных, вечно хмельных, часто попадавших в истории, готовых поддаться любому искушению.

В свои двадцать четыре,  за полчаса пройдя собеседование по трем предметам,  я органично пополнил собой это уважаемое братство. Без сомнения, сама судьба вела  к этому «историческому» шагу.  За плечами у меня уже были педучилище, два года работы в школе, армия, женитьба и рождение дочери.  Эти обстоятельства послужили причиной запоздалой сдачи  документов. Однако нет худа без добра. Я чудесным образом оказался участником эксперимента, неожиданно проведенного  в советской высшей школе.

Честно говоря, дать  объяснение сему диву творческой мысли позднего расцвета развитого социализма  не могу. Воображения не хватит.  Да и уровень не тот. Несомненно одно. Идея возникла на самом верху, в мозгах пьяных, но  умных. И не ищите здесь никакого противоречия. Его нет  И не было никогда. На этой благословенной шестой части земной суши. Короче говоря, из недосягаемой высоты было спущено высочайшее повеление: людишкам, имеющим среднее педагогическое образование, экзаменов не сдавать, а поступать в ВУЗы на основании проведенных с ними собеседований.

С превеликой благодарностью принимал из рук нашей великой Родины  я сей дар, учитывая мою природную лень, неусидчивость и легкомысленное отношение к жизни. Полноценную экзаменационную кампанию мой организм, настроенный на хлеб и зрелища, наверняка бы не выдержал.                                                                                                                                                                                                              Хочу отметить, что давно уже не верю в его величество случай. Многократно на своем пути наблюдал , как неведомая тайная сила скрытыми нитями-паутинами лепит судьбу человека, подводит его к тем или иным событиям, давая  знаки-маячки, которые тот обычно не замечает, безразлично проходя мимо. А зря. Сколько бед можно было бы избежать, зная о них.

Но не было у меня  в ту пору глаз, которые могли бы видеть! Видеть, как  вокруг меня разыгрывается во всем своем великолепии драма-мистерия! Зреть, как  линии моей Судьбы причудливым образом переплетаются с Судьбой страны и мира! Наблюдать Великую Гармонию, где каждый камешек имеет свое надежное место в грандиозной панораме Судеб! Где нет ничего лишнего и все имеет значение: твой поступок, человек, встреченный тобою, общественное явление и даже чайник, закипающий на плите.

- 2 -

В Ужгород  я приехал вместе с отцом.  Перед нами стояли  две великие задачи: мое поступление и покупка глушителя для отцовского «Москвича». Поселились в простенькой гостинице «Дружба» на удивление легко. Выложив кучу литературы на стол, дабы хоть как-то подготовиться к собеседованию, которое рисовалось в моем воображении в виде приятного разговора о педагогической работе и политической обстановке в мире, я отправился с батей погулять в город. Да… Лучше бы я этого не делал! Уже через полчаса  мои уши явно уловили голос давнего приятеля,  невесть как очутившегося на Театральной площади.                                                                                                                               —  Слышу Мартина, — неуверенно заметил я стоявшему рядом отцу. Он по-сельски грубо ответил:                                                                                                                                                                                       — Какой еще Мартин, в Ужгороде, за тридевять земель от дома.? — Отца сейчас раздражало все, что могло оторвать от благородной цели, целиком поглотившей его, — достать любой ценой глушитель в этой, горячо любимой нами, стране , в которой мы били супостата по всем показателям и где не хватало только одной мелочи — злополучного глушителя.                                                                                                                                                                                             Однако, это действительно, был он. Несравненный, неподражаемый Мартин.  Подтверждением служил стремительно нарастающий рев его глотки, отдыхавшей только в редкие моменты наполнения оной напитками разной крепости. С этим нарастанием в мою бедную голову вливалось ясное осознание того, что я пропал, что никакого просмотра литературы уже не будет и вообще неясно, что будет и чем закончится так светло начавшийся день. Дальнейшие события полностью подтвердили  это. Мартин,  которому я позже посвящу отдельную главу, совершал променад со своими братьями. Один из них приехал из Германии навестить своих родственников в Ужгород, так как в родной Кенигдорф, где он раньше жил,  наши бдительные власти не пускали, дабы с этих глухих гор на растленный Запад не просочилась страшная военная тайна. В детстве мы с ним учились в одном классе, пять лет сидели за одной партой и даже дружили.

Встречу, конечно, пришлось отметить. Началось все с ресторана в гостинице «Закарпатье», где Мартин потребовал на стол флажок Фатерлянда, который был тут-же торжественно водружен услужливым официантом и ознаменовал собою старт грандиозной попойки. Потом последовали другие рестораны, лихие поездки по городу на «Ауди», опять рестораны, затем — туман, провал, растворение…                                                                                                                                                                                                               Утром я с удивлением обнаружил себя в постели своего гостиничного номера, обрадовался и тут-же ужаснулся: у меня начинался один из важнейших дней в жизни, а мне хотелось лишь одного — пива, пива и только пива. Однако пришлось терпеть. Выслушав от отца все, что думают отцы о сыновьях-пьяницах, сжав в трясущейся  руке  подаренную бывшим одноклассником немецкую ручку, я смиренно принял свою судьбу.                                                                                                                                                              Поднявшись на четвертый этаж главного корпуса университета, мы заметили столпотворение девушек у одного из кабинетов. Ими оказались счастливые обладательницы права на собеседование. Я примкнул к ним…                                                                                                                                                                                                         Томительное ожидание под дверью затягивалось. Отравленный мозг бастовал. Тупое безразличие ко всему прочно обосновалось в моей разламывающейся голове. И тут…ко мне подошел отец и сказал слова, которые навсегда врезались в мою память. Вот они. ЭТИ ЗОЛОТЫЕ СЛОВА :                                                                                                                                                                                                         — Лоци (мое имя). Давай, быстренько поступи и пойдем за  глушителем. —                                                                                                                                                                                                              О, Боги! Что мне оставалось делать? Я пошел,  быстренько поступил и мы отправились за глушителем!

- 3 -

Желтая струя мутным ручьем врывалась в прозрачный граненый стакан. Белая, в пузырях, пена, сердито шипя, быстро оседала. Не спеша, лениво, я доливал снова. Пил небольшими глотками. Гортань приятно обжигала  хмельная прокисшая жидкость, шедевр отечественного пивоварения — мукачевское пиво. Первая бутыль, мгновенно и безропотно отдавшая свое бесценное содержание, ненужная, сиротливо отправилась на барную стойку. Вторая была призвана растянуть удовольствие. Напряжение хлопотного дня плавно вытеснялось божественным расслаблением. Мир опять превращался в доброго дядьку, приветливого и безобидного. Я сидел за столом один, без особого интереса наблюдая, как отец, оживленно жестикулируя, увлеченно беседовал  с барменом. В охмелевшей памяти обрывками всплывало произошедшее событие.                                                                                                             Собеседование оказалось настоящим экзаменом по истории, языку и литературе, с конкретными вопросами, на которые надо было дать определенные ответы. Отметок не было. Вместо них ставили плюс или минус: сдал — не сдал. Я уверенно ответил на все вопросы, заработал три плюса и быстро вышел из кабинета.                                                                                                                                                   — Поступил? — нетерпеливо спросил ожидавший меня в коридоре отец.                                                                                                             — Поступил. — как-то  буднично ответил я и мы тут же отправились решать более важную задачу.                                                                                                                                                                                       С БАМа шли пешком. Ласковое солнце сверху настойчиво доказывало, что день хорош и пора радоваться жизни. Мой страждущий организм отмахивался, разумно утверждая, что в данной ситуации вот эта самая радость вольется в него только с пивом. Я мечтал побыстрее добраться до первого попавшегося кафе. Неожиданно отец направил меня в сторону аэропорта. Я занервничал. Его рука решительно потянула мою. Как он это умел! Виртуозно, ничего не объясняя, настаивать на своем. Не подозревал, не догадывался я, что отец все это время вынашивал в своей голове хитроумный замысел. На законное требование — дать объяснение, — последовал лаконичный ответ:                                                                                                                                                               —  В баре аэропорта работает муй хлопыць (мой парень — закарп. диалект. ) —                                                                                                                                                                                                                     Я намеренно  привожу здесь дословно это словосочетание, ибо в русском переводе теряется вся его  сочность. Здесь надо отметить, что отец, вообще, разговаривает на своем,  особом  языке. Его неожиданные выражения и причудливые синтаксические конструкции часто ставят меня в тупик. Все , кого он мало-мальски знает, без их на то согласия, попадают в разряд «его парней». Например, готовя автомобильную покрышку для починки, отец запросто может сказать: «Отвезу- ка я ее в такую-то мастерскую. Там работает мой парень. » Потом оказывается, что парня этого он видел раз в жизни, накачивая у него колесо.                                                                                                                                                                                               Услышав про бар, я тут же успокоился и покорно пошел за ним. «Муй хлопыць» оказался молодым, крепко сбитым барменом, самоуверенным, слегка грубоватым, типичным «хозяином жизни». Заказав две бутылки пива, я уютно расположился за столиком в глубине бара, предоставив отцу возможность поговорить. Через полчаса бармен что-то написал на клочке бумаги и  подал ее отцу. Тот радостно выразил благодарность и вышел в туалетную комнату. Взяв пустую оставшуюся бутылку, я подошел к стойке расплатиться. Бармен внимательно посмотрел на меня и с интересом спросил:                                                                                                                                                                                                                                                -  А кто это был ? —                                                                                                                                                                                                       — Мой отец, — с недоумением ответил я.                                                                                                                                                                      - Молодец . Умеет жить . — сказал бармен и весело рассмеялся.                                                                                                                             Вся эта таинственная история раскрылась во всей свой простоте чуть позже. В одном из сел нашего района  у отца были какие-то знакомые. Случайно встретив их, он узнал, что их дражайшая дочь выходит замуж за важного человека из  Ужгорода. Впрочем, крупной партийной шишкой  оказался не он, а его папаня. Сын же, не щадя живота, осуществлял важнейшее государственное дело — спаивал граждан, отправлявшихся из города в небесную высь а также граждан,  свалившихся  на ни в чем  неповинный город с этой  выси.  Он и был «моим парнем», нашим славным барменом.  До этого рокового часа бедный молодой человек и слыхом не слыхивал о моем отце и его страшной беде. Но сходу взяв быка за рога, резонно напирая на чуть ли не родственные отношения, мой няньо(папа — закарп.) убедительно добился у него важной протекции. Бережно, как важнейший документ нашей родной партии, нес он в автомастерскую напротив аэродрома  послание-ярлык от «советского» хана.: выдать подателю сей бомаги испрашиваемую техническую деталь.                                                                                                                                     —  А почему бы не сходить и не купить в магазине сию деталь? — возможно спросит молодой наивный читатель. Не имея возможности здесь вдаваться  в такое обширное и загадочное явление, как советская торговля, отмечу только, что она тогда выполняла  функции несколько иные и для простых граждан засекреченные.                                                                                                                       Заполучив, наконец, вожделенную техническую часть, мы с восторгом рассматривая ее,  убрались восвояси. Я, в выходном костюме и  с ярким галстуком, гордо неся на плече двухметровый глушитель, радостно шагал по любимому городу навстречу новой судьбе. Чуть сзади семенил довольный отец. Нам  предстояло  еще добраться до людного вокзала, с боем в потной толчее взять билеты, потом шесть часов  в набитом  автобусе ехать домой. Но, что это значило для нас?  Мир был прекрасен, победа была наша, а за горами  призывно маячил коммунизм. Мы действительно были счастливы. Нас с нетерпением ждал Кенигсдорф…

- 4 -

…Однако, пришло время, мой уважаемый читатель, возвратиться в тот шумный ресторан, где мои приятели, осушив несколько бутылок дешевого столового вина, со всей серьезностью приступили к боливийскому вопросу. Потому как не было для них государства дороже и никто в мире  не мог помочь этой несчастной стране более, нежели мои сердобольные товарищи.  За  этим вот столом, безнадежно пропахшим кислым вином.                                                                                                                                                                        С великим  раздражением  я слушал их пламенные речи и было мне не весело.  Не действовал на меня тот общий наркоз, который заставлял моих друзей упоительно решать сложнейшие задачи, подкинутые подлым империализмом. Ибо в тот  странный вечер я не пил. » Как так?»-  спросит читатель. «А вот так вот» — отвечу я. — «Не все ж нам пить. Иногда, знаете ли, батенька, можно и не пить». И решали тогда вопрос — куда пойти? — все те же мои товарищи. Неинтересен мне был  этот вопрос. Все равно мне было. А пошел я с ними со скуки, поддержать компанию. Уж больно вечер был хорош.                                                                                                                                                                                                                                            Так почему же я все-таки не пил? Ну, в общем, причина, конечно, была. Уважительная, можно сказать. Незадолго до приезда у меня случился конфуз. Перебрал с винищем немерено. После работы. А работал я в деревеньке малой,  двенадцать километров от дома. В школе преподавал.                                                                                                                                                                                                          Надо сказать, пили в школе этой по-черному. То ли от тоски, то ли от неверия в светлое будущее. Не я, конечно, это гиблое дело начал. И не на мне эта милая традиция оборвалась. Да и оборвалась ли? Сомнения несказанные берут меня по данному поводу.  Я, конечно, не ангелом крылатым  прилетел в сие уважаемое заведение. Как ни как, педучилище окончил, армию прошел, а это ведь —  закалка… И закуска. Впрочем, в то смутное время мы и без закусок  были сильны. Молодость, знаете ли.  Деревня пила, и  школа пила,  лесорубы пили, да так, что приходилось их бревнами  в автобус заносить, и продавщицы молоденькие сами прикладывались да нам наливали. Да что там. Страна пила. Самозабвенно. Со страстью. До одури. Словно чувствовала — придет завтра ирод проклятый и отберет это дело, всенародно любимое. И ведь как в воду глядела. Не ошиблась Отчизна-горемыка. Таки пришел.  Душегуб.  С корнями народец от «родимой» отрывал. Виноградников не щадил. Поди сегодня, вино хорошее сыщи. Так что, из глубины народной  тяга эта окаянная идет. Из бездны, так сказать. Найди теперь виновного…

-5-

… Главное, ведь держался, соображал я в тот недобрый день. Да сколько дней то таких у меня было? Разве сосчитаешь… Помню , как обрадовался, увидев велосипед, у коллеги своего, обучавшего детишек украинской речи. И надо же мне было взять  у него этот транспорт народный, чтоб добраться до родной хаты! Взял и покатил. Парень и моргнуть не успел. А дальше то ли  воздух наш родной, горный, от езды удвоенно в легкие загоняемый, шутку злую сыграл? То ли Змий Горыныч вдруг решил: мол хватит добру молодцу головушкой своей пользоваться? Вот так вот. Был человек, жизнь бурлящую в себе ощущавший, — ан уже, вроде, и нету его. Не знает и не ведает он, что существует, что  руки-ноги у него есть. Не может  он больше  наслаждаться строем нашим советским. Память, нужную,  для дела сего важного отшибло ему.                                                                                                                                                            До  родного дома я все-таки добрался. Только вот велосипед по дороге исчез. А так как осознание действительности мною было временно, где-то на дальней дороге брошено, то о его дальнейшей судьбе я читателю поведать не могу. К моему большому огорчению, он принадлежал не моему коллеге, а его знакомому. Ущерб пришлось возместить. Было очень стыдно.  История эта настолько меня потрясла, что я, проклиная все алкогольные напитки и их древних создателей, решил с этим неблагодарным делом завязать и впредь эту гадость в руки не брать. С таким настроением сопротивления злу я и приехал на сессию.                                                                                                                                                                 Так, что пить мне с товарищами  не хотелось. И беседа с ними не вязалась.  Удивительное это дело — сидеть в хмельной компании трезвому человеку. Слушать неторопливо завязывающийся, еще тихий,  еще связный после первого стакана разговор. Это пока и не беседа вовсе. Так, отдельные фразы, слова, замечания. Но вот разливают по второй. Тайный закулисный режиссер создает настрой. Он умело ведет свою партию. В его ловких руках давний, как этот мир сценарий. Затертый и простой. А вот его актеры. Вот эти милые люди. Ах, как прекрасно они играют! Как самозабвенно, как жизненно! У каждого своя роль, свои слова, своя песня. И пошел третий, четвертый разлив. Скоро, совсем скоро счет потеряется. Представление в разгаре. Смешалось в дикой пляске все. Здесь нет главных и второстепенных героев. Здесь все равны. У всякого есть монолог. Неведомая страшная сила их сплотила в единый организм. У них одна общая цель. Они одной крови. Они братья. Одна семья.                                                                                                                       И только я не на сцене. Мое место — скромное кресло в партере. Я единственный зритель в этом зале. Я — трезвый критик. Мне скучно. Одиноко. Неинтересно. Я знаю развитие сюжета и к чему движется развязка. Я не знаком с постановщиком, но подобные премьеры видел не раз.                                                                                                                                                                                                                   Что-то странное происходило со мною в тот летний вечер. Необъяснимое душевное волнение щемящим потоком прочно вошло в меня и не не отпускало аж до ТОГО САМОГО момента. Ресторан казался слишком шумным, разговор незначительным, окружение враждебным. В голове крутилась навязчивая мысль: надо побыстрее отсюда убираться и найти место поуютнее. Откуда она пришла? Была ли, вообще, моею? Не был ли я таким же актером, как и мои друзья, чтобы в чужой игре сыграть  свой неожиданный выход?                                                                                                                         Неохотно покидали мои товарищи питейное заведение, разумно полагая, что оно было вполне достойно их посещения и, что в нем можно было с пребольшим удовольствием довести вечер до конца. Однако, учитывая то, что я, вкладывая деньги в общую кассу, алкоголем не наслаждался, они поддались моему напору. Следующий ресторан для меня оказался ничем не лучше первого. Таким же пьяно гудящим и отвратительным в своей непристойной наготе. Так, что и в нем мы долго не задержались. Как и в третьем. Непонимающе, с осуждением смотрел он нам в спины: и чего им, привередливым, не хватает? Компаньоны были крайне недовольны. Я таскал их за собой по городу, не зная, чего хочу, отрывая их от любимого дела. Но могучая рука судьбы, набирая силу, настойчиво вела меня в неизвестном направлении.                                                                                                                                                                       Проходя по «Корзо», я обратил внимание на прячущееся между магазинами кафе. Это был знаменитый «Лягушатник», смиренно принявший такое обидное название из рук своих не вполне достойных посетителей. «Может  это то, что я искал?», — подумал я и через мгновение решительно потянул на себя массивную дверь.                                                                                                              Спустились в небольшое подвальное помещение. Было  прохладно. Низкий каменный зал украшали картины закарпатской живописи, висящие над тесно прижатыми друг к другу, столами, накрытыми цветными скатертями. Звучала итальянская популярная музыка. Посетителей не было. Только за одним столиком сидели четыре девушки, по виду —  студентки. Мы расселись, заказали ликер, кофе и мороженое. Я ощутил, как уходит в никуда вся моя нервозность, связанная с походом по ресторанам. Успокоились и мои товарищи, принявшись за принесенный официанткой слащавый ликер. Было задумчиво уютно в этом , освобожденном от лишних зрителей, заботливо приготовленном  для  предстоящего действия, зале. Где-то внутри, глубоко в сознании меня согревал полыхающий огонь резного камина, тихо потрескивали поленья, а за холодным окном пролетали одинокие снежинки. И уже никуда не хотелось уходить. Хотелось рассматривать девушек, сидящих напротив, угадывать тему их беседы по  словам, иногда доносившимся до нас. Ничего особенного, примечательного в них не было. Так, провинциалки, простушки, оддавшиеся со школьной скамьи учебникам, так как только те могли им быть верными друзьями, готовыми на вечную взаимность. Из них выделялась только одна. Мой взгляд привлекла ее идеально стройная фигура, облаченная в джинсовую юбку и зеленую обтягивающую рубашку. Иссиня черные прямые волосы, ровно подрезанные, прикрывали красивые плечи.                                                                                                                                             Девушки весело болтали, неумело создавая вид, будто не замечают нас. Моих попутчиков, давно определивших свою единственную страсть — служение богу Вакху, это никак не занимало. Лучшая половина человечества их не интересовала. Однако, я был другого мнения. А потому вдруг встал, стремительно подошел к опешившей девушке с фигурой и приветливо спросил:                                                                                                                                                                    - Могу я вас пригласить на танец? —                                                                                                                                                                       Она, чуть вздрогнув от неожиданности, повернулась ко мне. Глаза ее подруг, намертво пригвожденные ко мне, излучали неподдельный интерес. В них застыла завистливая бдительность юных гимназисток, еще не познавших  радости любви, а  потому воображающих об этом важном деле невесть что. Пауза затягивалась.                                                                                                                                                           — Ну, что же… Пойдемте. — наконец ответила приглашенная девушка. В ее зеленоватых зрачках едва заметно промелькнули чертинки-искорки. Она неторопливо встала и направилась в сторону небольшого проема, приготовленного для таких случаев. Я шел чуть сзади, рассматривая ее. В ней было что-то южное, сицилийское. Это ощущение усиливал мелодичный хит Друпи, мягко льющийся из динамиков. Дойдя до середины площадки, девушка развернулась и ожидающе посмотрела на меня.  Неожиданно для самого себя, я спросил:                                                                                                                                                                                                                           — Как  вас зовут? —                                                                                                                                                                                                         — Роксана, — улыбнулась она.                                                                                                                                                                                        Я положил на ее плечо руку и мы начали наш первый, совместный по жизни, трудный, нелепо безумный, длиною в два с половиною десятилетия танец. Начали наше первое, робкое познание друг друга. Я и Роксана. Моя будущая вторая жена. Но мы пока еще об этом не знали…

КЕНИГСДОРФ

-1-

Жил-был когда-то, в не совсем далекие времена, самый лучший строй на земле. А лучшим он был потому, что задумали его самые лучшие, самые добрые люди. Коммунистами назывались. Пламенные были люди. Огонь изнутри пожирал их. Ночей  не досыпали, все думу думали. Как старый строй безобразный повалить, а на нем, на низвергнутом, построить новый, светлый, справедливый. . Вот только народишко в те времена темные  был никудышний. В лучший строй никак не спешил. Долго пришлось его  уговаривать. Преимущества новой жизни доказывать. И пришло, наконец, озарение. Признал мужик нерадивость свою. Понял мудрость великую, в народе распространяемую. Поклонился в землю людям лучшим да принял над собой  руководство разумное. И пошел крушить все старое да ненужное. Воздвигать новое да самое-самое. Посмотрел на дело рук своих и ахнул. До чего же строй хорош собою вышел! Но тут стал весь мир  ему завидовать. Подлости всякие строить. Да войной стращать  строй молодой, неокрепший. Пришлось защищать сие диво новое, невиданное. И погнал народ возмущенный тогда врага аж до моря , насаждая и в дальних и в близких странах  самый лучший строй справедливый. Воцарилась новая жизнь и в Карпатах. Донесла  безвозмездно  все  лучшее, что создано всем человечеством, в дальний горный поселок, никакой радости до этого не знавший, — в Кенигсдорф. Воссияло над ним солнышко,  никогда ранее на него не светившее. И осознал тогда Кенигсдоф, что отныне он счастлив  будет навеки…                                                                                                                                                   Мой первый крик услышал этот мир  январской ночью шестидесятого года. Зимы тогда были весьма суровы и я свое первое путешествие в жизни совершил на самодельных санках, закутанный в одеяло, на руках у матери. Отец вез нас из роддома домой по укатанной толстым слоем сухого снега, дороге и я впервые через платок вдыхал чистый морозный воздух лесистых гор, отныне должных стать для меня родиной. Родители мои не были коренными жителями, как и добрая половина поселка. Матушка, по направлению, после института приехала в середине пятидесятых сюда из восточной Украины обучать детишек. Отец, к тому времени  успевший пройти донбасские шахты, куда сгоняли ненадежную закарпатскую молодежь вместо армии, работал в лесокомбинате. Коренными были немцы, вернее австрийцы, чьи суровые предки два века назад тяжелым клином врубаясь в безлюдную глухомань, основали здесь свое поселение — Кенигсдорф.

Неблагодарный, изнурительный труд выпал на долю первых переселенцев. И только стойкий характер, невероятное трудолюбие, настойчивость и  умение в ремеслах помогли им выжить, обустроиться, наладить грамотную вырубку леса  и многократно вырасти численно. У них не было передовой идеологии, не было единственно верного учения, а была только бесхитростная  вера в Бога и любовь к жизни.                                                                                                                                                                                            Перед войной в Кенигсдорфе появилась добротная узкоколейка и влила в поселок новую жизнь. Казалось, что все плохое позади. И эти буковые горы навсегда стали их родным домом. Но над миром нависла тяжелая тень страшной кровавой бойни. Два великих злых гения,хитрых и безжалостных, разыграли заключительную партию дьявольской игры, где пешками служили целые народы и страны. Пришло время грандиозного жертвоприношения. Тяжелые испытания ждали и жителей Кенигссдорфа. В конце войны, перед наступлением советской армии все население было вывезено в голодную, разрушенную Германию.  Там пришлось все начинать сызнова. После войны, однако, советское правительство разрешило карпатским австрийцам вернуться домой. Но возвратились не все, Большая часть осталась навсегда в Германии. А те, кто решились на возвращение, с радостным трепетом ждали встречи с родиной. Но не всем было суждено ее увидеть. Первый поезд с возвращенцами  в Карпаты так и не доехал, а очутился далеко в Сибири, чья неуемная пасть без разбора заглатывала в себя всех: украинцев,  кавказцев, поляков, литовцев…  Такая участь , наверняка, была уготовлена и остальным, но что-то там в государственной советской машине не сработало и власть махнула рукой: пущай езжает фашист недобитый в свои любимые горы вкушать прелестей социализма. А что? Народ рачительный, обстоятельный. Если обучить диалектизму, направить мозги в нужную, идейно правильную, так сказать, сторону, то сколько ж пользы  может он принести своей покладистостью. Край ведь поднимать нужно. Да не только митингами, но и трудом доблестным. Опять же лес валить надо. Да чтобы не просто так, как раньше, а с душой, с ветерком. Что б дух захватывало. Вон ведь сколько его. Леса этого. Растет себе. Пользы никакой не приносит                                                                                                                                          Скорбным оказалось возвращение. Затихшая война, вороньим злым криком, пролетевшая над седыми Карпатами, оставила по себе глубокую рану. Пустующими окнами-бойницами встретили  родные полуразрушенные дома Но и они достались не всем. Многим пришлось отстраиваться заново. Люди, чьи предки донесли сюда жизнь,  уже не были здесь хозяевами. А пришел сюда «газда» (хозяин — закарп.) новый, нахрапистый да беспощадный. В лице участкового, который главной своей задачей поставил воспитательную работу. Жизнь, можно сказать, положил на такое нужное дело. Выйдет, бывало, на крыльцо сельсовета да душевным таким голосом как заорет: «Все немцы на комитет!» Чтоб воспитывать, значит. Бросают люди все: кто стирку, кто ремесло, кто обед свой скудный. Как же! Дело важное! Политическое! Воспитательная работа! Надо послушать. Да основательно вбить в башку свою. Что ты уже не человек. Сейчас ты винтик. Просто винтик. Притом далеко не лучший. Можно сказать, даже совсем никудышний.  Бракованный. Недостойный великого счастья — зреть зарю стремительно поднимающегося коммунизма.                                                                                                                                                                                   Но жизнь, не хотящая вписываться в рамки идеологий и мертвых идей, брала свое. Потихонечку, как первый  весенний цветок, еще дрожащий от холода, еще слабо верящий в то, что зима обязательно отступит, что не может она вечно сковывать мир своим морозным дыханием, огромная израненная страна тяжело вставала с колен. И пришла весна 53-го. Изнемог, загнулся Навуходоносор, страшный тиран, губительное наказание для половины человечества. Испустил свой смрадный дух. Вой стоял по земле русской. Голосили бабы неумытые да мужики хмельные. По «отцу родному». По «спасителю» окаянному. Но уже слышен был и другой крик-стон, из далеких лагерей да ссылок доходящий. Клик радости-облегчения, из груди страдальца неповинного. Сдох, пропал, отдал душу хозяину своему — дьяволу, убийца народный. Ликовала страна тюремная. Только взял он еще дань кровавую, последнюю. Как всякий древний царь, сам в мир за чертой не уходящий. Потянул за собою васалов оглупленных, в жертвенной давке на великих похоронах, оставленных.

-2-

Потеплел, подобрел так долго леденивший северный московский ветер, после знаменитого съезда. Мрачная эпоха сталинизма закончилась. Кенигсдорф, пробудившись после тяжелой, долгой зимы, с радостью, всей грудью вдохнул воздух перемен, робких, едва внятных, но подающих главное, в чем нуждается всякая жизнь, — надежду. И жизнь благодарно откликнулась. В ней проснулось когда-то давно забытое качество. Качество, воспетое еще ранним, еще не потерянным пролетарским писателем Горьким в патетическом лозунге: «Человек — звучит гордо!»  Возрожденная человечность сделала жизнь в стране сносной, но самое главное — значимой. Люди опять ощутили себя людьми. Закипела, забурлила жизнь по-новому. Докатила оттепель и до горного поселка. Вместе с новой школой, лесокомбинатом, больницей, библиотеками, клубом, домом отдыха. Пришли новые фильмы, где через  тертые лозунги все смелее, все явственнее проявлялось старое-новое качество. Глубокая пропасть за короткий миг пролегла между сталинским бездушным кино и новой киноволной, воспевающей простые человеческие отношения. Целая вечность отделила  »Доярку и пастуха» от «Весны на Заречной улице». Стало ближе, человечнее и новое писательское слово. Нет, это еще не была настоящая злая правда о революции, коллективизации, войне. Но это уже была первая попытка показать эти страшные явления с другой стороны. Показать человека просто как человека. Как бы то ни было, духовная жизнь, мощным потоком прорываясь через государственные заслоны, щедрым ручьем влилась и в Кенигсдорф. Этот период в его истории настолько важен, что я бы взял на себя смелость назвать его возрождением, началом нового расцвета.                                                                                                                                                                                                       Кенигсдорф, учитывая его стратегическое положение в районе, уже в середине пятидесятых годов стал крепким, бурно развивающимся поселком, важным производственым, транспортным и культурным  узлом. Пересечением трудовых и материальных ресурсов. Он прекратил быть патриархальным, просто австрийским селением. Кадровый вопрос породил «переселение народов».  Поселок настоятельно требовал инженеров, техников, врачей, учителей. И Родина-мать не замедлила откликнуться. Со всех уголков необъятной хлынул трудовой поток. Кенигсдорф быстро и неизбежно превращался в своеобразный культурно-этнический котел. Мечты классиков марксизма благодатно и самым естественным образом воплотились  здесь в жизнь. В поселок прочно вошел интернационализм. Со всеми последствиями.

-3-

В шестидесятые поселок вступал уверенно, с гордо поднятой головой. Удивлял своей работоспособностью, рапортовал стране ежедневными подвигами, вывозил все больше и больше леса, напрягая изо всех сил жилы и железнодорожную ветвь. Родина благосклонно взирала с высоты, отмечала старательность новых подданных. Родина могла быть довольна. Кенигсдорф стал полноправным членом великой семьи народов. Кенигсдорф откликнулся на ее материнский призыв: отдать ей все, до остатка, не жалея, с радостью, самоотверженно, выполняя и перевыполняя, для нее, — родимой, самой лучшей, самой любимой. На зло всем врагам, всем темным силам, хотящим только одного: убить, раздавить, уничтожить первую страну в мире, мечтавшую, а, главное, могущую построить рай на страждущей земле, рай для всех. А значит и для этих простых тружеников Кенигсдорфа, понявших ее, всем сердцем принявших ее боли, ее стремления как свои, собственные.                                                                                                                                    Жизнь в поселке полностью, круто и бесповоротно изменилась. Скинул  решительно, без сожаления, поселок с себя устаревший довоенный камзол. Примерил новую, более удобную, более соответствующую трудовой передовой, рабочую блузу. Нашел ее подходящей, совсем впору. И эта одежда, унифицированная, годящаяся всем, не признающая сословных и прочих отличий, отныне стала основным нарядом, будничным и праздничным, в радости и в горе, определяя на бесконечную временную дистанцию стереотип поведения, совокупность взглядов на окружающий мир, характер  жителя Кенигсдорфа, сделав его непохожим на жителей соседних сел.                                                                                                                                                                                                 Забылись, стерлись понемногу старые обиды и притеснения. Австрийцы, как и все, работали, учились, отдавали воинский долг, радовались, горевали, праздновали праздники, свои и чужие, общие для всех, ходили на демонстрации, — и никто уже не видел в них врага, да и не хотел видеть, предпочитая извлекать все выгоды из неизбежного совместного жития. А выгоды были немалые. Австриец был хорошим работником, пьющим умеренно и культурно. Всюду он был на своем месте. Степенный, неторопливый. Отрезал лишь, семь раз отмерив. Да и товарищем был надежным . Не подкачает. Выручит. Недавно рассказывает мне старый друг историю такую Подходит к нему мужик пожилой, из русинов. » Знаю отца твоего», — говорит, — «Хороший человек. Настоящий. Помню в пятидесятых приволочатся после выходных лесорубы в состоянии неузнавания матери родной и спят под вагоном. Залезть в него не могут. А фатер твой, машинист, к начальству не бежит, не жалуется. Берет каждого и в вагон запихивает. Затащит всех и тю-тю, на лесоучасток. Проснутся те на работе, диву даются, благодарят Петера, батю твоего. Времена то строгие были. Не в пример нашим!»                                                                                                                                      Быт коренных жителей был налажен. Столетиями отутюжен. Дома, хоть и небольшие, но всегда чистенькие, аккуратные, покрашенные. Деревянные, теплые. Со знанием, надежно  построенные. Эта надежность чувствовалась во всем: в работе, быту и на отдыхе. Каждый знал, что у немца есть все. Придет , бывало, к нему сосед какой и спросит вещь, или инструмент. Косу, например. Вынесет ее хозяин и говорит: «Бери. пользуйся. Береги только. А главное после косьбы занеси, верни. Не забудь. А не занесешь, сам зайду, заберу. Только потом больше ничего не проси. Не дам. Не обижайся».  Принципиален был. Знал менталитет наш не по наслышке. Отношение наше философское, так сказать, к понятию отрешенности пространства и времени.                                                                                                                                                                 Было у него еще одно качество, особо ценимое мною. Не преклонялся, не гнулся особо  он перед властью. Нет. Не воевал австриец с ней, не конфронтировал. Наоборот, очень даже ладил. Мирненько так, можно сказать, сосуществовал. Несмотря на все старые обиды. Вот только равнодушен как то был. Не спешил родичаться. Вернее, совсем и не думал. Вот так и жили. Власть сама по себе, а он сам по себе. Вроде и на митинги ходил, и детей в пионеры отдавал, и партию со всеми славил. А все как-то отстраненно, лениво, не от души. Словно кошка, которая нужна только себе. Мол, пусть эта власть всенародная себе здравствует и процветает, а мы уж как-нибудь сами, по-старинке, как-то и без нее. Вот, в кирху тихонечко себе сходим, в ресторане после мессы посидим, ну так слегка, чинно, без мордобоев. На работу вовремя явимся. Вот вам крест! Мы ж понимаем.  Долг трудовой без всяких отдадим. Да, пожалуй, лучше других. В грязь не ударим. Политический момент хорошо ощушаем. Давно обучены партией нашей родной. Вот только, как бы поделикатней, попонятней. Вы уж там сами со своими светлыми идеями. Нет, если, что, мы, конечно, поможем. Развернемся, мало не покажется! Но, это если надо. А пока может как-то без нас, как-то сами. Дел много! Вон Пасха на носу. Вам , конечно, все равно. Вы неверующи. Без Бога можете обойтись. Вон куда мысля передовая занесла. А нам, знаете ли, традицию соблюсти надо. А то предки не поймут. В небесной помощи откажут.                                                                                                                                                                     Да и, вообще, камарады дорогие. Мы, конечно, власть уважаем.  Как же ее не уважать, самую справедливую, самую гуманную? Вот только память мерзкая —  заноза тлетворная, мешает нашему, навеки тесному сплочению. Скептицизм подлый с древности в нас сидит. Уж больно много властей мы здеся пережили. Кто только жизнь нашу в правильный путь не пинал? И свои, австрияки, и мадьяры родные, и чехляндцы, и стрельцы карпатские на пару деньков кофию попить забегали. Поди теперь веру в несокрушимую вечнось мирового порядка возроди. Это, господа-товарищи, дело весьма неблагодарное. Пока возродишь, пока подымешь, глядь, а вас уже и нету. И след простыл. Что тогда с любовью, в сердце к вам взлелеянной, делать? Куда девать? Так ведь и симпатию к человечеству уронить можно.                                                                                                                                                                                 Однако, практически безразличное отношение к народной власти, не помешало австрийцам сблизиться с новыми жителями Кенигсдорфа. Это не было братанием, киданием в объятия без разбора. Некая нордическая холодность, стариковская сдержанность сквозила с их стороны. Или может так казалось русинам, за тысячелетие вовсе не утративших славянскую открытость, свою быстро взрывающуюся и так же скоро остывающую любовь-ненависть ко всем, с кем приходилось иметь дело. Австрийцы выдавали свои чувства скупо, почти стыдясь, как бы скрывая, не спеша. Зато их отношения были всегда надежны, ровно благожелательны, не изменяясь, подобно ветру, от настроения. Практическое отношение к жизни, здравый рассудок во всем, вера лишь в то, что можно проверить опытом, глубокое презрение к демагогии, как к делу весьма не прагматичному, выделяли  их в довольно выгодную сторону и во многом вошли  в общий тип  ментального характера кенигсдорфца в целом.                                                                         ( Продолжение следует )

-4-

Моя матушка до сих пор с большой теплотой вспоминает старичков Андраша бачи ( дядя Андрей — венгерск.) и Коти ныни (тетя Катя — венгерск). Не удивляйтесь мадьярским именам. Этот край когда-то был частью Австро- Венгрии, притом именно частью венгерской. Так, что влияние угров на все местное население было огромным. В том числе и на немцев. Притом, русинское большинство едва сдерживало натиск ассимиляции. Славянские имена, переделанные на венгерский лад, до сих пор — обычное явление. Убедительным примером может служить мое имя Ласло или Лоци (уменьшительно-ласкательное). Были венгерские семьи и в Кенигсдорфе, еще с довоенных времен. И смешанные браки между немцами и мадьярами не являлись редкостью. Двуязычие в таких семьях, да и вообще  в поселке в старые времена было бытовой необходимостью. Но после войны основным языком общения стал русинский, быстро пополнявшийся новыми русскими и украинскими словами. В результате культурного смешения сложился местный говор с характерным акцентом, выдающим жителя Кенигсдорфа в разговоре с другими обитателями региона. Помню, давно уже покинув родной поселок, работал в школе в другом селе. Приняли туда нового учителя. После первых же слов беседы с ним, тот сразу определил меня: «Я знаю», — говорит, — «Ты не местный. Ты из Кенигсдорфа. Только там так говорят, как ты».                                                                                                                                                                                                                                                                                                      Но старички, которые приняли мою мать с отцом на проживание в своем доме, были чистыми немцами. Давайте отныне  и мы будем их так называть. Хотя были они выходцами с теплых альпийских долин, однако именно таким словом определяли их все вокруг. Никто не говорил о них, как об австрийцах. Все называли немцами. Согласимся же, дорогие читатели, с этим и будем пользовться для удобства данным термином. А термин этот весьма старый, еще старославянский. Имел более широкое значение для обозначения иноземцев вообще. Мы и не мы. Не мы — немцы. Позже, ввиду определенных социально-политических условий, значение термина сузилось до обозначения германца. Нам этого для повествования абсолютно достаточно, поэтому продолжаю.

Так вот, Коти ныни, женщина , скрывавшая за внешней строгостью глубокою доброту, приносила матери долгое  время фанки (немецкие пончики) на новую квартиру в школе, когда та  давно  уже у нее не жила.                                                                                                                                                                                                           Образ немца, возможно. покажется читателю несколько идеализированным. Читатель, возможно, захочет спросить: неужели они все были такими паиньками, персонажами из доброй сказки?  Нет, конечно. Были они люди, как люди. Но, главное — были! Людьми! У нас ведь как? Определяем других через идологию, стереотипы разные. Часто — по степени полезности. Меркантильно. Трудно иногда нашему человеку понять, что у другой нации свой характер, свои задачи в этом мире, не обязательно враждебные ему. Не жалуем мы, особо, чужих. Не похожих на нас. Потом удивляемся, когда  не получаем должный респект. А, что касается немца, то я, описывая базовые, так сказать, его черты , известные всем, кто с ним имел дело,не упускал из виду его недостатки. С нашей, славянской, конечно, стороны.

В семье, как говорится, не без урода. Были и у них такие. Только вот мелковатые все. Без былинного нашенского размаху. Чтоб, если урод, так уродище! Ну, положим, все-таки несколько экземпляров назвать можно. Вот только заковыка есть одна. Полукровки они. Смесь неудачная. Немецкой и нашей кровушки. Определи теперь: чья кровь в них взыграла?  Недобрым буйством.

Однако, всему свое время,господа. Дабы не разрушать нить повествовательную, так кропотливо мною плетенную, я переложу эти вопросы на потом, когда в этом возникнет  необходимость, по ходу изложения.  ( Продолжение следует ).

-5-

К началу семидесятых годов немецкое население уже не составляло большинства. Приток пришлых людей повлиял на формирование нового кенигсдорфца: веселого и свободного в нравах.  Традиции, определяющие стереотип поведения, уберегающие от влияния извне, создающие заслон всему чужому и ставящие везде запреты, здесь не срабатывали. Традиции были у немцев. Но ввиду их некоторой замкнутости, они не влияли на поселок в целом. Русины, переселившиеся сюда и отпавшие таким образом от прежнего консервативного влияния своих селений, были готовы вдохнуть равенства и братства. Привносили свое понимание жизни и некоторые русские,  украинские, смешанные семьи. Мощным фактором послужила также  партийная идеология, ставившая главной целью создание новейшего типа человека — Homo Soveticus, поэтому крушащая с наслаждением все, что мешало этой благородной задаче. Кроме того у славянской части поселка отсутствовала поддержка в виде церкви. Костел готического вида был только у немцев.                                                                                                                                                                                                      Помню, как в детстве он магнетически притягивал к себе. Иногда я тайком захаживал внутрь. Завороженно глазел на скромное великолепие убранства высокого зала. Меня интриговало, что свечи там были не из воска, а электрические. Все казалось немножечко чужим и тут же своим. Эта неуловимая двойственность — свое-чужое — присутствовала во всем кенигсдорфском. Немцы были чужими и все таки родными, близкими. Это были наши немцы. И мы, русины, в тайне души, не хотели их отдавать никому. Этот чувственный симбиоз  в костеле охватывал меня особенно. Я смотрел восхищенными глазами на громадный орган в глубине кирхи, на узкие, сверху заостренные окна, на длинные ряды скамей и завидовал своим сверстникам-немцам. Они могли свободно ходить сюда, прикасаться к чему-то таинственному, неизвестному. Мне было нельзя. Не потому, что мешала принадлежность к другой нации. Ведь во Христе все народы равны. Мешало что-то пострашнее, успевшее прочно влиться в мою детскую душу. Непререкаемое табу, воздвигнутое строгим государством стояло между мною и этим костелом. Непреодолимое обстоятельство: моя мать была учительницей. Идеология, бойцом которой ей определила быть великая страна советов, не спрашивая, требуя, указывала правильное мое место в строении жизни, настоятельно звала не отвлекаться на вредный опиум, звала в радостную дорогу построения будущего, где каждому будет по потребностям взамен лишь труда по способностям.

До сих пор осталось у меня чувство какого-то необъяснимого восхищения католическими церквями. Детские впечатления вложились фотографическим  отпечатком на всю оставшуюся жизнь. Немцы, старые и молодые, семьями степенно идущие на мессу. Приветливо здороваясь с односельчанам. Старики, сидящие на лавочках у входа в кирху. Детвора, беззаботно, бегающая вокруг нее. И я, издалека, из -за ограды наблюдающий за священнодействием, повторяющимся размеренно строго каждое воскресенье.

Помпезность, пестрость православия не отзывалось во мне чем-то своим, родным. Православие было непонятным, плохо уловимым и немножко странным. Проявлявшимся в освяченной пасхальной корзине, привезенной с соседней деревни отцом, в бесконечных колядовательных походах с пьными песнями на рождество, в страшной религиозной нетерпимости моей бабушки. колотившей меня за недопустимые вольности в теологических вопросах, привитые мудрыми советскими учебниками. В исступленных криках ее соседки: «Добавь ему! Всыпь еще! Антихристу непотребному!» Мне, глупому семилетнему мальчишке, впитывавшему, как морская губка, в школьном классе  правильное мировоззрение и получавшему за это поoщрительные отметки.

Традиционная религиозность в целом не была свойственна жителям поселка. Воспринималась, как дань дедовским традициям и хорошим способом оторваться от души. Погулять здесь ой как любили. И нигде не праздновали так праздники, христанские и советские, все равно какие, лишь бы праздновать, с таким размахом, с такой самоотдачей, как в Кенигсдорфе. Ни в дальних, ни в ближних селах. Культурно и с пониманием. Здесь, так сказать, слились воедино, радостно дополняя друг друга, немецкая основательность и славянская бесшабашность. Последствия такого невинного пристрастия, к удивлению многих, оказались весьма неожиданны. Поселок незаметно втянулся в измененное восприятие советской действительности в частности и мира в целом. Но об этом позже.

Этот невиданный культурный и трудовой расцвет, золотое время семидесятых, пронесся ураганом над моей благодатной малой родиной и исчез, к великому сожалению, навсегда. Канул в лету.  Не дал моим односельчанам безмерно им  насладиться, вкусить заслуженных плодов до отвала. Собрать богатый урожай  В полную меру.                                                                                                                                                                                                                           Как все в этом бренном мире скоротечно. Как зыбко. Ненадежно Однако хватит слез. Грусти ностапьгической. Что ни есть —  все к лучшему! Впереди много работы. Моя жизнь, если она вам интересна, только начинается. И семидесятые еще уверенной, гордой поступью пройдут по страницам этой книги. Вызывая ваше восхищение. Ваше умиление. Вашу понимающую улыбку.  Засияет перед вами Кенигсдорф во всей своей многогранной красоте. Притягательный. Загадочный. Неповторимый. Отдавая вам свое тепло. Свою любовь. Как далекая недоступная мечта. Город Солнца. Поселок-утопия. Так полюбите же и вы, мои читатели, эту мечту. Как люблю ее я. Недостойный ее сын. Вперед, друзья! По ступенькам. В детский сад. В школу. И дальше. Дальше. В путь, что зовется Жизнью!

( Продолжение следует. )

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ!

На сайте » На злобу дня —  актуально о публичном» http://uda4a.org.ua/ Вы можете прочитать рассказ Ласло Зурлы «Улей». Из жизни заробитчан в Праге.  А также всякое другое.

С уважением. ЛАСЛО ЗУРЛА.

РУСИНЫ

-1-

Что знает Европа об этом удивительном народе? О народе, который обитает в самом сердце ее? Как она может существовать без этого, трепетно бьющегося, сердца? Словно казанский сирота, с немым укором смотрит серебряная земля на свою за Тисой мачеху. Вот она, как на ладони, гордая, надменная. В ней нашлось место для всех. Даже для тех русинов, которые здравствуют на той, на румынской стороне. Переживших страшный тоталитарный  кошмар, а сейчас с превосходством господина смотрящих на своих братьев за рекой.

Подкарпатская Русь, Карпатский край, Закарпатье. Неизведанной землей назвали мою родину любознательные чехи, приняв ее под свое крыло в 1918 году. Падкие на впечатления, ринулись они на изучение родственного народа. С радостным удивлением открывали в нем черты, утерянные ими в долгом сожитии с нордическими расами. Пораженные его детской искренностью, открытым характером, они навсегда полюбили его. Не жалея средств, осваивали нетронутый цивилизацией край. Много тогда было сделано. Кенигсдорф это познал на себе. На глазах преображались карпатские города. Приобретали европейский вид. И сейчас Ужгород, Мукачево, Хуст, Тячев могут вполне сойти за чешские местечка.

Не забыл мой народ ту давнюю братскую руку. Родительскую привязанность, проявляющуюся и сейчас в многочисленных паломниках из Чехляндии, встречающихся в наших горах и на полонинах. Памятью благодарности стоит в Ужгороде бюст Масарику, первому президенту. Но еще больше памятников находится в неповторимой чешской архитектуре, щедро оставленной на карпатской земле.

Годы Масарика –  это невиданный до того национальный и культурный подъем, отголоски которого бледно выступают на старых пожелтевших  фотографиях. Читальни «Просвиты», народные оркестры по всему краю, молодежь, обучавшаяся в пражских университетах. Детский хор, сразивший наповал искушенную столичную публику.

Вношу и я свою скромную лепту благодарения этой прекрасной стране, которая приняла меня в свое время, как родного. В тот недобрый час, когда моя тяжело больная родина-мать, стеная под ненасытным игом пасынков-манкуртов, не могла прокормить своих голодных детей. Убегающих от матери, прислуживающей последним подонкам. Пинающим ее, выводящим нэньку на позорный невольничий рынок, открывая на всеобщее обозрение ее неприглядную наготу.

Последствия второй мировой войны для русинов оказались весьма неожиданны. Карпатская Русь влилась в братство народов. Плохо это было? Или хорошо? Я не историк и не берусь судить в таком неоднозначном вопросе. Случилось то, что случилось. Если бы край остался в составе Чехословакии, мы бы имели совсем другую историю. В том числе и европейскую в целом. Не было бы Чехляндии сейчас в размерах Чехии и Моравиии. Никогда бы русины не пошли вслед словакам по пути отделения. Впрочем, это лишь мое частное мнение.

Однако, судьба и Чехляндии, и Подкарпатской Руси была решена в 1944 году. В страшных боях за нашу землю. Положив здесь столько человеческого материала, Кремль не собирался отдавать важнейший военно-политический плацдарм с прямым выходом в Европу никому. Так, в результате долгих исторических процессов, русины через десять веков объединились со своей исконной восточной ветвью славянства.

Пришло время, дорогие читатели, выразить все заслуженные слова восхищения этому народу, как бы обделенному в должном внимании в предыдущей главе. Народу, который, несомненно, достоин самой высокой похвалы.

Тысячу долгих лет жил он, оторванный от материнского древа, не забывая ни на миг: какого  он роду. Откуда пришел. Кто его братья. Оберегая, как зеницу ока, свои корни. Храня традиции. Противостоя чужеземному давлению. Донеся до нынешнего времени русский дух. Тот дух, что когда-то был общим для всех славян. Ощущение самости, так просто выраженное славными словами будителя Духновича: «Я русин был, есмь и буду. Я родился русином, честный мой род не забуду — останусь его сыном.»

Русины всегда ощущали себя русскими людьми. Не в нынешнем смысле принадлежности к великому народу. И русская и украинская нации создавались без их участия. Они несли веками то первоначальное единство, которое давно осталось в далеком прошлом. То, что и русские и украинцы растеряли на губительной дороге братоубийственных войн. Бережно хранили они древнерусскую культуру, традиции, прадавний язык. Господа ученые, спорящие о русской и украинской речи, приезжайте в Закарпатье. Послушайте, как говорят местные жители, законсервировавшие древний говор. Узнаете без всяких дискуссий, на каком языке говорили русские люди в далеком прошлом. А заодно и поклонитесь им за сизифов труд сбережения этой святыни. Не звучит он так красочно и благозвучно, как языки старших, а может ? —  младших братьев. Не до того им было, чтобы благозвучностью заниматься. Выжить надо было. От страшного поглощения иноземного уберечься. Сохранились. Убереглись мои братья-русины. Как светлый показательный пример. Указатель всем тем, кто спрашивает: » Камо грядеши?»

( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ ).

-2-

Цветущее Закарпатье. Это словосочетание я впитал с раннего детства. Вместе с рекламными символами: СССР, компартия, империализм, Советская Армия и многими другими штампами, влившимися в нашу перебродившую кровь. И только эти  два простых слова, теплых и мирных, не связанных с маниакальной потребностью с кем-то вечно бороться, не вызывали никаких противоречий. Не требовали немедленно, сломя голову, бежать в строй. Протяжной трембитой звали в умопомрачительно пахнущие осенние сады, манили на обдуваемые сквозными ветрами полонины. От них веяло материнской нежностью, отеческой заботой. Силой, не связанной с завоеванием. Любовью,  побеждающей коварное зло.                                                        

Меня всегда занимал любопытный вопрос. Вот принято считать всем прогрессивным человечеством, что горские народы слишком горячи. Взрывной характер у них. Чуть, что —  дурная кровь в голову бьет ключом. Почему этот закон не срабатывает на Карпатских склонах? И чем дальше здесь поднимаешься в горную высь, тем добрее, проще, искреннее встречаешь людей. В чем секрет? Какой научный труд сие объяснит?

Автор не собирается на этих страницах с мудрым видом рассказывать, как он такую сложную тайну долго и тщательно расследовал. Что  в великом экстазе вдруг пришел к сенсационном умозаключениям, сразившим его наповал. У него другая задача. Заявленная в начале книги. Пусть этот вопрос останется открытым. Пусть читатель сам себе ломает голову. Находит ответ.

А мы еще парочку подкинем. Так. Из-за угла. А почему это, вообще, так спокойно, так непозволительно благодушно в горах сиих? Где народное, бурное сопротивление всяких мастей? Где тайные подлые силы, призванные зажечь ленивых закарпутчиков? Почему этот ненадежный народец не бегал особо в начале девяностых со знаменами? Чем занимался? Куда мысли свои материальные прятал? И что это за странная третья сила получается? Где гражданская их позиция? Что-то, больно, они непонятные?

Вон те, поближе к Донецку, они за красных. Не совсем за красных, конечно. Теперь они голубыми назваться решились. Извините, ошибочка вышла. Синими. Точно. Синими. Язык у них, что ни на есть правильный. Русский называется.

А те, что возле старых польских городов в колонны строятся, те за белых. Ну, в смысле, за капитализм с человеческим лицом. З украиньською мовою та салом. Бажано з часничком.

Так, что у них —  все, как у людей. Идея. Голодные массы. Энтузиазм. Рвение. А у вас, господа? Вас куда записывать? Где ваши штандарты? Вы, собственно говоря, за кого будете? Где, в конце концов, ваш аль национальный, аль пролетарский патриотизм?

В то время, когда космические корабли бороздят просторы вселенной… Помните? Еще не сделали выводов?

Простите за столь серьезный разговор, не принятый за вечерним кофе, но не удержусь. Рискуя получить по физиономии, кидаю последнюю гранату и убегаю. Положа руку на сердце, все проживащие в этом крае и не проживающие, но посетившие его! Скажите откровенно. Чувствовали ли вы себя здесь, как дома? Не были ли вы очарованы этой землей? Ощущали ли вы нетерпимость к себе из-за чего-либо? Не захватывал ли, не опьянял ли вас здесь неимоверный воздух доисторического спокойствия и духовной раскрепощенности? Или, может, лазили себе по горам со страхом всепоглощающим и все ждали, когда же рванет щас рядом? Костей потом не соберут. Горы ведь. Должно рвануть. В горах всегда так бывает. В книжках пишут. А еще больше в газетах. У вас, что?.Горы другие?

Когда автор слышит краем уха о каких-то экстремистах…  Хотящих закарпутчиков взбодрить кровавыми танцами…  Он сладко себе улыбается. Тихо так, по глупому лыбится. Точь в точь, как идиот Швейк. Качает головой сокрушенно и говорит:

-  Эх, панове-господа. Не знаете вы мой народ. Нисколечко. Не можете вы разобраться в его великой сермяжной правде. Не меряет он вашим примитивным аршином. У него задача поважнее есть. Ему Сибирь еще достраивать надо. Дети почему-то кушать просят. И сил девать некуда. Вот так вот.

( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ. )

-3-

Создавая эту землю, Господь Бог наверняка имел свой особый замысел. Мягко переходящая в Дунайскую низину, с прекрасным умеренным климатом в цветущих долинах, изнеженно потягиваясь, она заботливо согревала на себе многочисленные народы. Кто только здесь не побывал? И всем было хорошо.

Русины в Карпатах были всегда. Еще задолго до появления первых угров, решивших прогуляться увеселительным молодецким галопом в сторону Европы. Со всеми они уживались. И все их по-братски использовали. Как только могли. Да и сейчас русинские, привычные к тяжелому труду руки, на расхват от Дальнего Востока до Западной Европы и Америки включительно.

Тяга к строительным работам у русинов начала проявляться с конца пятидесятых. Почему так случилось? Не знаю. Видно была у России-матушки такая потребность и они заполнили эту брешь. Не были они до того особыми знатоками этого дела. Быстро освоились. Набрались мастерства. Сейчас строительная профессия уже въелась в плоть и в кровь. Свидетельство этому наши города и села, выгодно отличающиеся от таких же по ту сторону Карпат.

Мой отец был одним из тех первых, начинающих. Сколько себя помню, с ранней весны —  проводы в дальнюю дорогу. В Сибирь. За «длинным рублем». Тогда это так называлось. Катастрофически нуждаясь в таких, как он, страна давала ему хорошо заработать. Но на стремление к достойным деньгам смотрела осуждающе. Как-то не по советски это. Недостойно великого примера Павки Корчагина.

Но русины, которые всегда были себе на уме, махнув всеми частями тела на общественное мнение, ринулись подобно разведывательным отрядам Ермака, врассыпную, повзводно, на освоение самых глухих и гиблых мест. Привозя оттуда на зиму богатые дары в виде государственных госзнаков. Именно эти заробитчане преобразили зарабоганными в дальней России деньгами и своими неуемными руками закарпатский край до неузнаваемости в шестидесятые-восьмидесятые годы. Продолжают видоизменять и сейчас. Строить здорово научились.

Отец часто любит повторять одну историю. Приехал он с бригадой в начале семидесятых в богатый совхоз в Омской области. Пошли договариваться с начальством насчет строительства школы. Председатель совхоза и спрашивает строго отца:

-  Строить то вы хоть умеете?

Тут его заместитель, принявший сторону закарпатских арбайтеров в расчете на левую прибыль, и говорит с пафосом:

-  А кто им, Геннадий Степаныч, Ужгород построил? А?

Расхохотался начальник. Подобрел. И принял на работу. Каторжную, между прочим. С пяти утра — до одиннадцати вечера. Семь с половиной месяцев. В стахановском темпе. Чтобы успеть сдать объект до зимы.

Невероятная работоспособность —  хребет русинского характера. На ней все держится. А следом веревочками сопутствующие качества тянутся. Настойчивость, умение и, главное, желание учиться. Отсюда и прагматичность, кажущаяся иногда скупостью. Русина отличает миролюбивый нрав, нежелание тратить дурную силу зря. Он — крайне аполитичен. Постоянная смена властей приучила смотреть его на политику, как на дело неблагодарное, отвлекающее от действительно важных забот. К любому правительству относится пренебрежительно, без должного уважения. Хотя и не всегда показывает это. На общественные и другие мероприятия ходит весьма неохотно. Разве, что поглазеть. Считает, что прекрасно себе проживет и сам. В своем соку. Как политический материал для революций, смены строя или еще каких надстроечных  выдумок — абсолютно не годится. Интересно, что в данном вопросе чехи очень похожи на русинов. В этом легко убедиться, почитав Гашека.

Многим этот портрет покажется неприглядным, а возможно и отвратительным. Пережив многое, я советую читателю не спешить с выводами. То, что лежит на поверхности иногда скрывает недосягаемые глубины. Во всяком случае, на протяжении книги я еще не раз постараюсь показать ошибочность многих мировоззренческих интерпретаций.

- 4 -

Закарпатье после войны активно, по-деловому вошло в новую социалистическую жизнь. Край быстро улучшался в лучшую сторону. Много строилось, создавались предприятия, курорты, турбазы. Лесное хозяйство стало основным видом деятельности. Край, каким мы его видим сейчас, сложился при советской власти.

Здесь автору хотелось бы немного остановиться. Может сложиться после всего доселе прочитанного, что автор —  ярый антикоммунист. Огульно хает все, связанное с социалистическим государством, в котором мы жили. Это не совсем так. У меня свое мнение насчет государства вообще. О его деградационных  процессах на протяжении долгой истории.

Губительная идеология, я бы сказал — идология, привела к разрушению великой страны. Я не ставлю знак равенства между родиной и державой. И все здравомыслящие люди хорошо понимают разницу между этими понятиями. До семнадцатого года тоже существовало мощное мировое государство — Российская империя. Проблема в том, что разрушая старую систему, гуманоиды уничтожают практически все. Не утруждая себя тем, чтобы перенести позитив, разработанный ранее, в новый строй.

Ведь создатель первого в мире справедливого государства товарищ Ленин, так яростно и бескомпромиссно ненавидевший царизм, при этом гиблом царизме без проблем учился и здравствовал. Огромная семья его жила на пенсию умершего отца, работавшего при жизни инспектором образования, в двухэтажном доме, с прислугой, хорошим питанием, книгами, фортепиано. Все дети получили высшее образование. Даром от государства, которому они позже отплатили сполна и с пребольшой благодарностью. Почему условия своего безбедного существования дедушка Ленин не перенес в жизнь новой социалистической интеллигенции? Вместе со всем позитивным достоянием дореволюционной России.

Завоевания социализма давались реками крови и страшным напряжением всей страны. Но они, конечно, были. И все то, что послужило в ту пору людям хорошую службу, автор радостно приветствует. Он искренне благодарит бывшую общую нашу Родину за бесплатное качественное образование, предоставленную работу, бесплатную медицину и многое-многое другое.

Но справедливо указывая на все плюсы, необходимо не забывать о минусах. О параноидальной идологии, деформировавшей мозги миллионам, отсутствии свобод, которые нам даровал Господь Бог, потемкинской армии, железном занавесе и тотальном дефиците.

История учит, что она ничему не учит. Свернув шею одряхлевшим советам, новейшее молодое государство, словно пьяный разошедшийся лесник, начало крушить и рушить вокруг себя все, не разбирая и не жалея ничего. Не умея создать ничего лучшего, оно не уберегло и прошедших завоеваний. Вот и стоим мы сейчас у развалин старого дома, почесываясь, новый, лучший, не построив. Негде нам теперь жить.

Традиция разрушения продолжается. Создавая новые и новые формы государственности, все более усложняя их, мы с удивлением замечаем, что живем хуже и хуже. Эта тенденция сейчас отмечается во всем мире. Времена спокойного бюргерства прошли. Государство старого типа и все, что связано с ним, изжило себя. Оно трещит по швам. Смотрим мы на него удрученно, морщим чело, а придумать что-то взамен не можем. Но по-старому уже нельзя. Планета не выдержит. Мы стоим на пороге чего-то нового, страшного, неизведанного. Боимся ступить. А главное — не знаем, как ступить.

Так, что не противник я светлых спасительных идей. Советское государство рассматриваю лишь как звено в цепи неудачных государственных экспериментов. Не путаю светлое понятие — Родина с быстро портящимся  продуктом —  державой.

Украина получила по наследству уникальный край. С трудолюбивым народом. Помнящим все хорошее и плохое. Закарпатье — это не Крым и не Донбасс. Закарпатье — это Закарпатье. Не похожее ни на что. Со своим особым языком, своими толерантными отношениями, мировосприятием, ощущением принадлежности к Европе. Этот край никогда не понимал евразийства. Чуждому ему по сути. Азиатские авторитарные ценности ему не по нутру. Закарпатье смотрит на Запад. Оно знает, что все пройдет. Минует время искусственно разорванной связи. Оно хочет вместе со своей новой родиной — Украиной проживать и в радости и в горе с цивилизованным миром. И этот час настанет. Оно свято верит в это. Подавая пример миролюбия и терпимости.

Было бы весьма несправедливо не упомянуть еще о значительной части закарпатского общества. О венграх. Но в этой главе у меня другие цели. О венграх еще в будущем много расскажу. Сейчас только несколько слов. У нас часто пытаются разыграть сепаратистскую карту под названием — венгерский вопрос. Сразу, без погружения в мыслительные процессы, заявляю: не выйдет , господа! Кишка тонка!. А еще вернее — головушка глупа, как балканский ишак.

Не знаете  вы, господа хорошие, моих венгров. Куда вам. Вы понятия не имеете об общем закарпатском менталитете. Составной частью которого являются мадьяры. Которые активно участвовали в создании его. Каждый закарпатец это понимает. А вам это недоступно. Вам бы лишь воевать. Поймите, наконец. Здесь вам не Кавказ. Вас пугают венгерские флаги на зданиях угорских городов и сел Закарпатья. Их укрепляющиеся связи с большой родиной. Вам не осилить того, что именно благоразумная политика Украины в отношении мадьярского меньшинства —  крепкий залог долговременного спокойствия в регионе. Пассионарность направляется в правильное русло. Венгры с благодарностью, а они умеют благодарить —  поверьте мне, воспринимают возможность свободного социального и культурного развития. Посмотрите на соседнюю Словакию. Неразумная политика ущемления венгерского населения создала постоянно тлеющий очаг напряженности. Венгры умеют сравнивать. Они умеют делать выводы. Не недооценивайте их, господа!

Венгр мало чем отличается от закарпатского русина, румына или немца. Я сейчас не говорю о языке и других традиционных отличиях. Я — об общем мировосприятии, выработанном в этом благодатном котле. Здесь люди привыкли не пугаться и не шарахаться от отличий. Воспринимать соседа, как данного Богом. Словно разноцветные камушки, они составляют совместный тип жителя Карпат. Дополняя друг друга. Они уже и не могут один без другого. Не представляет себе русин край без венгров или румын. Авторитетный историк Гумилев определял этнос не по языку и не по крови. Этнос — это прежде всего стереотип мышления и поведения. Так вот этот самый стереотип у нас общий. А значит нам делить нечего. У нас общая малая родина.  Общая история. Общие трудности и задачи.Общий путь. А вы — сепаратизм, сепаратизм. Не до сепаратизма  нам. Жить просто желаем. Как люди. Обычные люди.

( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ ).

-5-

Один многочисленный народ, населявший до войны центральные кварталы практически всех закарпатских городов и сел, уже помахал нам ручкой. Разлился с наших долин по всему свету. Испарился. Я говорю о вездесущих евреях. Вездесущих, но уже не здесь. Яркий, колоритный камешек из карпатской мозаики выпал. Исчез.

Петер, машинист, о котором я уже упоминал, рассказывал о своей учебе в довоенной гимназии. Она находилась в соседнем поселке, километров двадцать от Кенигсдорфа. Класс, где он учился, представляли ребята двух национальностей. Немец Петер да тридцать еврейских детишек. И ни одного русина. Сейчас только кладбища, в большинстве своем — запущенные, напоминают об их давнем присутствии.

Но возвратимся к русинам. Жизнь этого народа на протяжении длинной его истории не протекала в жирных молочных реках мимо кисельных берегов. Русины искали заработков в чужих краях, так как край никогда не обеспечивал горян всем необходимым. До войны их можно было увидеть на венгерских широких полях, в чешских, австрийских и прочих европейских городах. Многие, пересекая океан, продавали рабочие руки в Америке, Канаде, Аргентине. Некоторые там оставались навсегда. Другие возвращались на родину, чтобы на заработанные кровные купить землю.

Новая советская власть проблему безработицы в целом не решила. И хотя на новых предприятиях, лесных хозяйствах, построенных фабриках и заводах устроились тысячи краян, значительная часть русинов вынуждена была искать пропитание, как и раньше, вдалеке. Каждый год тысячи заробитчан заполняли собой вокзалы, шумной, галдящей толпой отправлялись в глубь матушки Росии. Благо, она благодушно скрывала в своих недрах, всех, никому не отказывая.

В заработки в чужих краях втянулось незаметно и женское население. Сельское хозяйство страны остро нуждалось в их руках. Закарпатские женщины многочисленными бригадами обрабатывали свекольные плантации, собирали кукурузу, гнулись на рисовых полях. Привозили домой вагоны зерна, сахара, риса.

Целые села, особенно горные, сметало неумолимым весенним потоком в северный путь. Опустевшие дома и улицы терпеливо ждали своих обитателей до зимы. Оживали веселым разгулом, колядой, долгими застольями в январские щедрые праздники. Такой образ жизни наложил неизбежный отпечаток на характер русина. Он превращался в вечного заробитчанина, втянувшегося в порочный круг необходимости. Ослабевали традиции, рушились общественные и семейные устои. Дети, лишенные родительской ежедневной заботы, предоставленные самим себе, вовлекались во все тяжкие неконтролируемого бытия. Вырастая, повторяли проторенный путь отцов. Пополняли армию «длиннорублевщиков». Вырабатывался новый стереотип поведения в ущерб моральным принципам, отшлифованным предыдущими столетиями.

Типичным заробитчанским селом была родная деревня моего отца. Я наблюдал на протяжении сорока лет ее развитие-упадок. За это время из глухого горного села она превратилась в сборище небоскребов. Давно уже позабыта древняя примитивная архитектура. Все поражает помпезностью, громадностью. Вместе с безвкусицей. Грязными, неухоженными улицами. Странно видеть идеальный порядок во дворах и кучи мусора за заборами. Родина заканчивается у калитки. Зато внутри все, как в цивилизованной Европе. Джакузи. Несколько модных туалетов. Механизированная подача воды. Дорогая мебель.

Но самое страшное — духовная деградация, как результат отхода от дедовского восприятия мира. Меня просто поражает — насколько изменились обитатели этого селения. В далеко не лучшую сторону. Открытость, коллективизм, желание помочь сменились замкнутостью, обособленностью. Теперь здесь каждый за себя. Вечером деревня вымирает. Люди зарываются в свой индивидуальный мирок. Вкушать всех благ цивилизации. Многоканальный телевизор. Общение в интернет-виртуале. Осваивание новых  моделей телефона. Сосед, как социальная единица, уже никому не нужен.

Русины Кенигсдорфа в семидесятые на заработки не ездили. Если не учитывать моего отца и еще нескольких человек, отъезжавших иногда для разнообразия встряхнуться в бескрайних просторах великой Родины. Русины работали на госпредприятиях дома. С соответствующей зарплатой. Деньгами не разбрасывались. На строительство лучшего жилья, например. После ратного труда на огородах не горбились. За неимением таковых. Условия и климат не позволяли. Тут бы лук уродил — и за то спасибо. Кому? Партии родной, конечно. Кому же еще? Вон она на лозунгах маячит.

Телевизор, как средство комфортного переваривания приятного бреда, не был еще в каждом доме. Да и функция у него тогда была другая. Он доносил во все доступные места обитания счастливых советских людей сногсшибательные рапорты о невиданных победах нашего строя. На полях и на заводах. Принося огромную радость в каждый дом. Но радоваться победам неблагодарные кенигсдорфцы не хотели. Завоевания великой страны их почему-то не интересовали. Они хотели веселиться примитивным винопитием в местном ресторане или кафе.

Пустая ниша свободного времени, так бездарно ускользнувшая от глаз предусмотрительных рулевых, смотрящих за правильной поступью народных масс, заполнялась в Кенигсдорфе непозволительно либерально.

Досуг принято считать делом нематериальным. Страшный духовный голод, естественный в эпоху развивающегося маразматизма, здесь нашел выход в немногих банальных вещах.

Первое достойное место в его гашении заняло культурное мероприятие под названием: распитие алкогольных напитков различной крепости в местах, специально отведенных для такой серьезной цели. А также — в не совсем отведенных. В этом нелегком деле жители поселка достигли воистину заслуженных высот.

На втором месте оказалось чтение книг. Как такая тяга сочеталась с настоятельной потребностью регулярно входить в алкогольное забвение советской действительности — ума не приложу. Видать, время было такое. Или воздух особенный. Но этой теме в дальнейшем я еще уделю много внимания.

Прибавим также бессмысленные хождения гурьбой по центральной (она же — единственная) штрассе. Мероприятие так и называлось — пойти пройтись по улице. В основном, для женщин и детей.

И, наконец, просмотры кинофильмов в клубе. Концерты по светлым ленинским праздникам после интереснейших докладов по правильному распоряжению жизни. И торжественные походы с флагами и транспарантами в дни великих ликований по поводу социального прозрения, недоступного другим недоразвитым народам.

Молодежь, начитавшись самых нужных книг, сознательно избрала употребление дешевых вин, как наиболее душевный способ приобщения к прекрасному. Умело сочетая его с вечерними походами на местную турбазу и в дом отдыха. В поиске духовного развития, само собою разумеется.

Такое легкомысленное отношение к завоеваниям социализма и материальным стремлениям русинов из других сел, привело к формированию особого, неподдающегося перевоспитанию, типа горного жителя. Жителя, не смотрящего вперед. Впрочем , как и назад. Не спешащего в светлое завтра, но предпочитающего получать жалкие радости уже сегодня. Одним словом, совсем неудачный тип получился. Эпикуреец какой-то.

( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ ).

ДЕТСКИЙ САД КАК ШКОЛА ЖИЗНИ.

-1-

Воспитание — дело тонкое. И начинать его надо весьма рано, а то материал испортится. Серьезное государство берется за этот вопрос со всей подобающей ответственностью. Возьмем древний Китай или Спарту на худой конец. Так там с воспитаньицем совсем не шутили. Заготовки самым тщательным образом отбирали. Спартанцы негодные чушки и вовсе выбрасывали. Со скалы высокой. Родись я в то время —  в самом начале оборвал бы стремительный карьерный рост. С проблемным своим зрением.

В Советской стране дело сие важное тоже хорошо понимали. Но таких радикальных мер не принимали. Время было уже не то. Гагарин в космосе побывал. Кроме первичной материи там ничего не увидел, но выводы партия сделала крепкие. Негоже было показывать цивилизованному миру варварство свое.

А вопрос, как ни крути, все-таки решать надо было. Чтобы женщины исконную свою функцию исполняли. Своевременно и качественно. А то ячейка общества заржавеет.  Да возле станков и у штурвала тракторного рекордами рапортовали. Врагам, чтоб назло.

Государство, созданное великим замыслом Ильича, смекнуло, что женщина есть вещь, обойденная производственным вниманием незаслуженно. Ее великую силу оно подметило еще тогда, когда само из грязных пеленок завороженно бдило на царскую корону. Уловило в бледных курсистках, будущих несгибаемых комиссаршах, дух непримиримый. Подходящий для вечного шествия в неизведанный путь. В глазах их, светящихся праведным гневом, узрело неистребимое стремление к прекрасному. Готовность с великим вдохновением отдаться лучезарной силе, поднимающейся из недры народной.

Хорошую службу сослужили бабы русские строю новому в громогласные дни. На баррикадах и винных складах глотку рвали. Мужиков в чувство пролетарское приводили. В Отечественную грудью женской доты прикрывали. Истребители осваивали. На бабах весь этот строй замечательный и продержался. Аж до победного своего отступления.

В послевоенное время, когда мужики и вовсе перевелись, а те, что остались, заливали воспоминания свои нехорошие в горькую, родное отечество безотказных женщин снова призвало. К героическому беспримерному труду. На целину суровые обживать степи да поднимать разрушенные заводы. Оказывая им за это заслуженное внимание и почет. Награждая за нелегкий мужицкий труд звенящей медальной россыпью. Тоннами бесценной бумаги, в грамоты с портретами вождей человечества переваренными.

Между трудов доблестных бабам еще рожать на светлом пути надо было. Больше некому выходило. Да не просто, а с перевыполнением. Людей советских после страшной войны нехватка стала ощущаться. Для совершения новых подвигов. Героических. Трудовых и мирных. А иногда и не совсем мирных. Тут как верховные укажут.

Восполнить срочно надо было ряды защитников Отечества народного. Империалист ведь, зараза, не спал. Оружие страшное копил. Планы сокрушительные против нас готовил. Чтобы человечество обездоленное в соблазн не впадало при виде счастия народного, свалившегося в благословенном семнадцатом на головы людей русских.

Держава призывала материал для будущей отечественной готовить. Проявить в половом вопросе гражданскую сознательность. А не только о чувстве глубокого удовлетворения думать. Тогда. после правильно понятых призывов, первый бейби бум и начался.

Великую заботу проявило государство народное в вопросе воспитательном. Чтобы процесс в правильную сторону пошел, без уклонов всяких, распространили по просторам места первичного скопления голопузых несознательных элементов. Для творческого ваяния податливого материала. Всем прогрессивным советским обществом. Дело того стоило. Ибо, если государство в сем вопросе оплошает или недоглядит, кончится это государство. Не успев свои светлые стороны проявить.

Назвали детские заведения по-простому, без всякого ненужного мудрствования. Детскими садами, садиками. И надлежало им быть первым хорошим и теплым воспоминанием в длинной цепи других не менее хороших воспоминаний о горячей партийной любви к человеку новой формации.

( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ )

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ!

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ!

НА БЛОГЕ // ЗАКАРПАТСКАЯ НАРОДНАЯ ГАЗЕТА // НАПЕЧАТАН МОЙ РАССКАЗ ПО ВПЕЧАТЛЕНИЮ ОТ ПОЕЗДКИ В ЮГОСЛАВИЮ » ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МИФ «. УВЕРЕН, ЧТО ОН НЕ ОСТАВИТ ВАС РАВНОДУШНЫМИ. ЧИТАЙТЕ. Ссылка http://uda4a.org.ua/

-2-

Что было до школы? Сколько себя помню, все связано с детским садом. Иногда мне кажется, что был отправлен туда с самого рождения. Я прошел его от звонка и до звонка. Познал всю прелесть советского коллективного детства. Всю горечь детского несогласия с его казенными уставами. Садик мне дал все. И отобрал самое главное. Веру в нерушимый порядок правильного бытия. В нем я познал первую дружбу и первые разочарования. Осознал главный принцип существования этого мира, его базовую основу. Примитивную суть, простую и страшную: всем управляет грубая сила, властная и бессердечная. И у кого этой силы больше — тот и прав. Без рассуждений и бесповоротно.

Детский сад находился от нашего дома совсем близко. Надо было подняться по узкой пологой дороге вверх и тебя уже встречали устрашающие огромностью железные ворота. В детстве все нам кажется большим. Дорога в садик на зиму становилась местом детского саночного разгула. И она казалась непозволительно длинной, когда гурьбой тащили сани за веревочки вверх по ней. Чтобы опять с радостными воплями прокатиться вниз.

Совсем небольшой по местным меркам поселок в детстве мне представлялся целым миром, загадочным и нескончаемым. Центральная улица, вдоль которой весело тянулись деревянные дома с острыми крышами, казалось, могла заколдовать и увести куда-нибудь в Зазеркалье. Магазины, скрывающие в своих чревах залежи вкусных конфет с горами желто-коричневого печенья, поражали высотой своих помещений и вмещаемостью посетителей. А каменные ступеньки,.ведущие в миры изобилия, с высоты то и дело призывно открывавшие двери в свои щедрые утробы и вовсе рисовались горными склонами.

Но врата в детский сад были особыми. На них, провисая на длинной цепи, висел огромный амбарный замок, поражавший меня своим степенным величием и большим просвечивающимся отверстием для причудливого старинного ключа. Иногда мне удавалось посмотреть на него, когда строгая воспитательница им запирала замок. Персонал заведения уберегал себя от сюрпризов в виде детских отлучек. Тяжелая калитка, с тягучим скрипом закрывалась, отгораживая меня от взрослого мира, занятого своими рутинными делами. Ворота становились до вечера символом ограничения, придуманного этим миром для собственной несвободы. В конце коллективного дня они опять со скрипом открывались, чтобы впустить детей вкусить несвободы уже домашнего приготовления.

Встав достаточно твердо на ноги, я ходил на процесс воспитания сам, по дороге не забывая поглазеть на водопад, виднеющийся совсем невдалеке. Подходя к воротам, смотрел на месте ли замок и протискивался через полуоткрытую калитку, удерживаемую толстой пружиной. Я входил в привычный и строгий мир с недетскими отношениями, чтобы получить очередную порцию каши и правильного поведения.
Детский сад был большущим двором с тремя отдельными зданиями для разных по возрасту групп. В четвертом доме поменьше находилась кухня, распространявшая далеко за свои пределы запах готовящихся детских блюд. Оттуда толстые поварихи в огромных кастрюлях и ведрах выносили изготовленную нехитрую снедь, чтобы разнести ее по корпусам.

Весь двор был разделен на три разные части. Каждый отдельный двор обслуживал свою группу, обитающую в своем доме напротив. Самый просторный занимала старшая группа. Он примыкал сразу к первому зданию у ворот. Здесь размещалась большая беседка для игр в непогоду. В стороне красовалась изготовленная из реек гагаринская ракета, оставшаяся лишь в воспоминаниях и на старой фотографии в моем альбоме. Были еще качели и небольшая горка, с которой можно было на голом пузе прокатиться вниз.